Я просыпаюсь от громкого объявления по радио: «Войска Гра́дицкой Республики заняли населённый пункт Ручейное, освободив территорию от вражеской Кошии́цкой армии». Я спешу переключить станцию. Видимо, Аня снова слушала новости перед уходом на работу.
Я медленно встаю с кровати, преодолевая её притяжение, и направляюсь на кухню.
Взяв завтрак, я перемещаюсь в кабинет. Запах старых книг помогает мне окончательно проснуться и я сажусь писать. «Протокосинский язык — лингвистическое обозначение общего предка градицкого, кошицкого и других языков косинской группы. Нахождение общих корней…» Дальше не идёт. Даже кофе не помогает собраться с мыслями. Кажется, отвлекаюсь на раздумья обо всем подряд: об Ане, о войне, о работе — всё тревожит и пугает.
Стук в дверь. Аня? Так рано? Она бы открыла дверь ключом… Я подрываюсь со стула и быстро, спотыкаясь о стопки бумаг, подхожу к двери. Заглядываю в глазок, стараясь не замечать стук сердца. Это Аркадий Сергеевич, из редакции. Я спешно открываю дверь.
— Аркадий Сергеевич? Добрый день…
— Здравствуй, Саша.
— Что-то не так с рукописью? Нужно внести правки?
Аркадий Сергеевич редко сам приходит, а когда приходит, то всегда с плохими новостями.
— Такое дело… Редакция не выпустит твой сборник. Пришел какой-то приказ, меня в детали, как обычно, не посвятили… Короче говоря, статьи твои им не понравились.
— То есть как это приказ? А правки? Я могу затереть неугодные им детали.
— Боюсь, легче будет переписать всё с нуля. Правками эти статьи уже не спасти.
— Я же теперь выплату не получу! Что я скажу Ане? Я и так зарабатываю-то… Одними переводами сыт не будешь — мне нужны публикации.
— Напишешь новый сборник, «по правилам», и будет тебе выплата. Не конец света. И не первый раз тебе отказывают.
— Да этот сборник… Это работа всей моей жизни! Я не собираюсь от него отказываться, даже если что-то в нём не нравится вашим приказчикам! Вы хоть представляете объём моего труда? Это сотни, нет, тысячи лет развития языка и культуры! Зная историю мы сможем…
— Да, да, дело твоё, конечно, — Аркадий Сергеевич перебил меня, — я лишних советов давать не буду, просто береги себя.
— Я Вас понял, Аркадий Сергеевич. Спасибо. До свидания.
— Пока, Саш. Надеюсь, ещё свидимся.
Аркадий Сергеевич вышел и я закрыл дверь. Я пытаюсь вернуться к работе, но безуспешно. Новость об отказе, кажется, сделала всю мою нынешнюю работу бессмысленной. Я начинаю перебирать свои заметки, старые статьи, — как опубликованные, так и отвергнутые, — пытаюсь найти хоть крупицу того, что ещё может иметь ценность для кого-то кроме меня одного. В руки попался черновик полугодовой давности. Я пробегаюсь глазами: «Градицкая Республика. Происхождение названия… Крепость… Восстановление исторической справедливости… Миссия…» Да, такое с радостью опубликуют, и даже заплатят с лихвой. На меня тогда надавил Аркадий Сергеевич — пришлось потратить бумагу. В итоге всё ограничилось лишь парой слухов, и до публикации «обезлющей мою репутацию» так и не дошло.
В прихожей раздался ещё один звонок. На этот раз это Аня. Я с облегчением выдохнул.
— Привет, я снова ключи забыла, спасибо, что быстро открыл. Занят был?
— Привет, да нет, всё сидел над статьёй — никак не пишется. А ты чего так рано?
— Да рабочий день сократили… Говорили что-то про «меры безопасности», хотя я так и не поняла, при чем тут это. Платить будут меньше, конечно, но я поищу подработку — может буду зарабатывать даже больше, чем сейчас.
— И тебе досталось… — сорвалось у меня с языка.
— О чем это ты?
— Приходил Аркадий из редакции, сказал, что сборник забраковали, и даже правки не помогут. Какой-то новый приказ.
Аня повесила пальто, разулась, и подняла на меня усталый взгляд.
— Саш, мне правда жаль, но может тебе стоит задуматься о поиске полноценной работы? Я не могу брать почти все расходы на себя. Сейчас уж точно. Я тебя не ругаю, но твоя одержимость лингвистикой и научными статьями кажется мне безответственной. Ты столько пишешь, а выхлопа — ноль.
— Да, конечно, я подумаю об этом, спасибо за заботу, — говорю я монотонно, на автомате.
Слова мои в наших последних разговорах всё реже соотносятся с мыслями. Внутри всё сжалось — то ли от злости на её слова, то ли от обиды, что она может быть права…
— Ты не приготовил ужин?
— Нет, извини, я отвлекся на Аркадия, а потом сел за работу, да и не особо голодный был, вот я и…
— Понятно. — Отрезала она. — Я пойду приму душ, а ты помой посуду и приготовь что-нибудь быстрое. Может, наши любимые спагетти с фасолью?
— А… Ладно, хорошо. — Я хотел возразить, но не успел сообразить причину для этого.
Я поплёлся на кухню и занялся посудой. Шум воды помог определиться с мыслями: я тут труд всей жизни хороню, а она — «мне жаль», — ну ничего себе! И тут же говорит про другую работу. Сомневаюсь, что свою карьеру модельера она бросила так же легко. Должна же меня понимать! «Займись другим делом», — семь лет на филфаке! Да это «дело» — часть меня! Мне теперь разорваться на куски?
Поток мыслей прервал шум дверцы душевой — Аня вышла из ванной. Порабощенный эмоциями, я побежал высказать ей всё, что думаю. И хоть я понимал, что ссоры уже не избежать, а мой всплеск может стать последней каплей, — ноги и рот меня не слушались.
— Аня, ну должна же ты понимать! Этот сборник ждали в сообществе, мне бы хорошо заплатили! А ты так об этом говоришь! — Набросился я.
— Да ну что теперь? Ты снова будешь мне весь вечер мозги делать? Я пришла с работы, уставшая, дай отдохнуть. Опять тебе что-то в моих словах не понравилось, а я страдаю. Решай свои проблемы сам. — Аня ответила с каким-то особенным раздражением.
— Ань, — я стараюсь изобразить спокойный голос, — послушай, я ведь и сам хочу, чтобы у нас были деньги. Я не сижу просто так, я пишу другие статьи, желаю переводы. Я поищу другую редакцию, может они опубликуют… Ты ведь говорила, что веришь в меня и мой успех? Неужели теперь это не так?
— Я так говорила, когда мы были студентами! Я была влюблена и несла всякую чушь, чтобы тебе понравиться. Саш, ты слишком много мечтаешь, и отказываешься смотреть на вещи трезво.
— Тогда ты слишком мало мечтаешь! Думаешь, что любую проблему можно решить рациональным расчётом — даже отношения! Я так не думаю, и уж тем более не думаю, что наши отношения должны строиться на заработках. Мы не бизнес-партнеры.
— Тем не менее, ты живешь у меня в квартире, а платить за двоих я не собираюсь! Если хочешь и дальше писать свои статейки — ищи себе дуру, которая на это согласится. Я не дура.
Её слова ударили молнией. Мысль о расставании витала в воздухе уже довольно давно и пугала меня больше любой войны. Теперь эта мысль прозвучала, и… Эмоции не дают мне рассуждать. Хочется что-то сломать или порвать. Хочется убежать.
— Я понял. Раз я для тебя такое бремя — я уйду, уеду к маме в Нижнюю Косьму. — Я начинаю в попытах запихивать всё самое необходимое в сумку.
— В Нижнюю Косьму? — Её гнев сменился страхом. — Это же почти на границе…
— Ань, другого дома у меня нет. Теперь уже нет. — Я подхожу к двери и открываю замок. — А может и не было никогда…
Аня что-то кричит вслед, но я не слышу (или отказываюсь слышать). Быстрым шагом я выхожу из дома и направляюсь к вокзалу.
Я иду по тротуару, уткнувшись носом в свой кошелёк. 86 копеек. Почти всё уйдёт на билет до Нижней Косьмы. Надеюсь, мама будет занята радостью от неожиданного приезда сына и не успеет сильно разочароваться. В сумке у меня утренний бутерброд, который я так и не доел, несколько моих последних бумаг и записных книжек, одежда на первое время и… переносное радио. Я забрал его с собой в порыве злости, потому что хотел както ранить Аню, ведь мои слова, казалось, совсем её не трогали, в то время как каждая её фраза впивалась в меня как длинная и толстая игла. Мне хотелось ответить чемто равноценным — и я украл её любимое устройство. Раньше по радио играла всевозможная музыка, но сейчас ничего лучше попсы с припевом из одной повторяющейся по восемь раз строчки от него не дождёшься. Вот Аня и начала использовать его исключительно как средство информации.
Я наконец подхожу к вокзалу. Прохожу процедуру досмотра, доведённую до такого автоматизма, что голова утопает в размышлениях о чём угодно, но не о поездке.
— Содержимое сумочки покажите, пожалуйста. — Голос работника вывел меня из забвения. — Вот, пожалуйста.
Я стараюсь лишний раз не привлекать внимание к бумагам.
— А блокнотики ваши…— Протянул досмотрщик. — Личные дневники. Надеюсь, их вам зачитывать не надо? — Огрызнулся я. — Что вы, всё в порядке, проходите. — Натянул улыбку досмотрщик.
Подхожу к кассе. Поезд в нужную сторону отходит через восемь минут.
— Один до Нижней Косьмы, пожалуйста. — Обратный билет Вам оформить? — Нет, не надо.
Монотонным шагом я дохожу до платформы, где меня ждёт единственный поезд. В торопях ищу своё место, чтобы, наконец, приземлиться и перевести дух. Вагон заполнен пассажирами наполовину. Люди сейчас редко ездят в этом направлении. Наоборот, многие стремятся в город, подальше от границы. Среди пассажиров в основном пожилые люди, которым уже нечего бояться. Многие едут в тот самый деревянный домик — у каждого свой, — чтобы навестить любимую бродячую кошку или яблоньку, или ещё чего. Проводник ходит из стороны в сторону, постоянно перешёптываясь с коллегами. Я стараюсь не обращать на него внимания. У меня молча проверили билет и поезд тронулся. Стук колёс начал понемногу меня усыплять.
Мою дремоту потревожили первые лучи утреннего солнца, бьющие, как стрелы, прямо по глазам. Живот крутило от голода. Тут я осознал, что не ел с самого утра прошлого дня. Я потянулся в сумку за бутербродом и задел рукой холодный корпус радио. Что-то внутри меня захотело вспомнить нашу с Аней давнюю традицию слушать радио за завтраком. Я поставил этот ящик пандоры на окно и настроился на частоту… Вдруг голос — тот же, что и вчера, но какой-то более оживлённый, — зачитывает одно и то же сообщение по кругу: «В ходе тайных переговоров было достигнуто соглашение о прекращении огня. Разработка мирного договора начинается немедленно. Война, длившаяся 11 лет, наконец, закончилась!»
Пассажиры постепенно просыпаются один за другим, некоторых будят соседи и даже проводники. Поднимется шум и крики ликования. Все говорят о «победе», а я будто наблюдаю за всем через толстое стекло. Я не принадлежу этой счастливой реальности и не разделяю общую радость. Моей реальности больше нет. Я не победил — я капитулировал.