вам прописали нули

я чувствовал, как время шло

Не знаю, сколько я пролежал перед тем, как понял, что очнулся.

Помещение чистое и мягко освещенное. Крохотное. Всё, что здесь поместилось, это моя капсула и небольшой столик, откидывающийся от стены. Сидеть за столом нужно на краю капсулы.

Кроме меня здесь нет ни души. Где врачи? Почему я просыпаюсь без поддержки медиков?! Это безобразие. Это требует жалобы куда надо.

Не с первой попытки и с неимоверными усилиями перебираюсь со своей лежанки внутри капсулы и присаживаюсь на край капсулы, за столик.

На столе лежит несколько бумаг. Верхняя из них – мои документы. Вторая – инструкция. Третья – АНКЕТА.

Инструкция предельно проста:

Мои одеревенелые пальцы с больший трудом справляются с набором текста в АНКЕТА. Кроме даты, которую нужно проставить в самом конце, с самой информацией никаких сложностей у меня не возникает, я всё прекрасно помню, даже свой АЙ-Хэш я помню наизусть (но для верности я перепроверил и переписал данные с документов).

Дата.

Сегодня?

Нигде, ни на моей одежде, ни рядом, ни в самой капсуле я не нахожу персонального тэга с датой погружения и разгружения.

Компания оставляла за собой право переносить дату реальной разгрузки относительно запланированной на не более чем 30 дней, поэтому точную дату достоверно я не смогу написать… Может, написать примерную? Как было запланировано?

Нет, это ведь АНКЕТА. Напишу неправильно, она будет недействительна, придется опять всё заново…

Тэги нужны, чтобы не перепутать тела при транспортировке из капсулы в хранилище. Если тэга нет нигде на моем теле или рядом, это может значить только одно – меня и не доставали из капсулы. Значит что-то пошло не так, и меня разгрузили раньше положенного. Какое халатное отношение к потребителю! Когда я выйду отсюда…

А зачем ждать?! Они ведь наверняка следят за мной!

— Это просто безобразие! Отвратительное отношение к клиентам! Я!.. — Я пытаюсь сказать. Но мой голосовой аппарат издает лишь «КХЕЕЕ ХЕЕЕЕЕЕЕ КХЕЕЕЕЕ ГРХ ГРХ».

— Черт бы вас побрал! — из меня вылетает очередное злобное шипение.

Моё тело еще долго будет восстанавливаться. Обещанный период — около полу года до полного восстановления.

Половина года… Как же это много… Но нет! Полгода — период, обещанный в случае паузы в 200 лет! А если меньше пауза, то и восстановление должно быть быстрее. Всё зависит от настроек капсулы…

Значит, дата должна быть где-то в капсуле!

Кажется, что с каждым мгновением после разгрузки мое тело становится всё тяжелее и тяжелее. Если раньше я был бегемот, то теперь я — слон.

Наверное, действие наркотиков постепенно ослабевает. Возвращается подвижность в обмен на боль.

Я в силу своих возможностей осматриваю капсулу со всех сторон, но ничего не нахожу. Снаружи поверхность гладкая, никакой панели управления или даже разъемов для подключения. Только одна большая крышка, открывающая главное — «автоматический анатомический кокон». Чудо современной технологии, позволяющее максимально комфортно входить и выходить из гибернации. Сейчас он был расправлен ровно. Никаких кнопок внутри панели не видно.

Я не помню, как он начинал меня окутывать при погружении – капсула накачала медикаментами еще до этого. Я помню, что рядом стояли два медика, они отмечали что-то в, наверное, очередной АНКЕТЕ, вели протокол. А может это была ПАНЕЛЬ управления?

Должно быть, капсулы управляются как-то дистанционно, раз здесь нет вообще никаких кнопок!

Мне крышка.

Мне никогда не выйти из этой комнаты. Не будь я только-только разгружен, на глаза навернулись бы слезы. Но сейчас я чувствую только горечь плача без слез.

— ХЕ кхее пхее, — я имел в виду «А что делать-то?!».

Я устало стучу рукой по стороне капсулы.

Откидывается крышка. Под ней — панель. На панели — экран. И да, на экране дата.

ДАТА ЗАГРУЗКИ: 19.10.2231

ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ПОГРУЖЕНИЯ: 20000

ДАТА РАЗГРУЗКИ: 19.10.22231

Всё понятно.

Этот идиот, который погружал меня, случайно ошибся нулем во время процедуры, поэтому меня срочно разгрузили. Скорее всего, не прошло и пары дней.

— Кхе, — я довольно кряхчу, потому что такое уж точно потребует не только извинений, но и солидной компенсации.

Я впечатываю знак вопроса и глупый смайлик рядом с датой в конце АНКЕТА.

Подхожу к двери и просовываю АНКЕТА в небольшую прорезь.

Через пару минут обратно проскальзывает небольшая бумажка. Она падает на пол, и мне бесконечно тяжело её поднять, поэтому я лишь немного наклоняюсь к ней. Это открытка.

Действительно, утро доброе.

А что дальше-то делать?

Может, на обратной стороне открытки есть какая-нибудь информация?

Я предпринимаю попытку поднять бумажку с пола, но мои ноги отказались меня слушаться, и через мгновение я оказываюсь голой жопой на холодном полу, зажатым между дверью и капсулой.

А на обратной стороне открытки ничего нет.

Какие же идиоты тут работают, очевидно, руководство все деньги вбахало в ПиАр, а не в техников… Обещали «симлес энд плезант». Очень, сука, плезант! Ну они у меня попляшут, когда я выйду отсюда. А нет, не так просто, я не выйду, пока не получу извинения, и не просто «бе-ме, примите наши извинения», а чтобы с душой, а не так что им наплевать! Я им такой скандал устрою!..

Правда, удивительно, что такая ситуация вообще случилась. Но это не мои проблемы. Это ИХ проблемы. Если ОНИ не хотят проблем, то пускай готовят кучу денег.

Мое негодование постепенно сходит на нет. В конце концов, я умею воспользоваться выгодной ситуацией, как сейчас.

Какое-то время я сижу на полу. Холодно. Перелезаю в капсулу, беру открытку с собой.

Интересная она. Бумага плотная, но не картон и не пластик. Покрытие приятное. ЛОГОТИП отблескивает в тусклом свете лампы.

Скучно.

Я засыпаю.

Кабинет врача. За столом напротив меня четыре пожилых женщины в белых халатах. Они смотрят в мои бумаги. Они качают головой.

«Что такое?..»

Нет ответа. На меня даже не смотрят.

Я поднимаюсь из-за стола и случайно смахиваю горшок с цветком. Он не разбивается, но по полу рассыпается земля.

И вновь я не замечаю момент, когда просыпаюсь.

На столе появились новые бумаги. Верхняя из них – инструкция. Вторая – меню. Третья – ВЫБОР. Моих документов нигде не видно.

Инструкция вновь очень проста:

ВЫБОР, на мое удивление, оказывается просто пустым интерактивным листом. Как много я могу выбрать? Могу ли выбрать всё?!

И выбирать, очевидно, из меню. Меню с едой! Живот урчит от голода, когда я рассматриваю все предложенные позиции.

Меню представлено самой разнообразной кухней, и, странное дело, блюда не организованы ни в какие группы. Вперемешку идут: картофельное пюре, Натто, шоколадное фондю, суп ФоБо, тарелка сыра и икры, паровые булочки… И больше количество очень красивый и совсем не знакомых блюд! Остается лишь догадываться о составе по картинке и названию.

Так сложно выбрать, но зачем выбирать! Я просто напишу их все. Пускай отрабатывают!

Я торопливо переписываю все блюда – сейчас я уже куда более ловко справляюсь с набором текста – и спешу опустить в слот.

Что-то меня останавливает перед тем, как я едва не отпускаю ВЫБОР.

Меня же не торопят? Меня же не торопят, а значит я не тороплюсь. Чувство голода, конечно, сильное, но пока наркотики не вышли из меня полностью, оно терпимо. К своему удивлению я вспоминаю, что еще ни разу с того момента как проснулся, не хотел в туалет, а в комнате его попросту не было!

Долго, очень долго я разглядываю меню. Несколько раз переписываю в ВЫБОР, сперва группируя по алфавиту, потом по составу, потом по цветам…

Я заполняю ВЫБОР в последний раз – просто в случайном порядке.

Меня клонит в сон.

Я опускаю ВЫБОР в прорезь и жду ответ.

Выпадает новая открытка.

И снова никакой полезной информации…

Ложусь спать. Живот завывает как кит.

Тротуар, дорога. Рядом пролетают машины. Кажется, я плачу, но слез нет. Прохожие не замечают, как мне плохо. Им тоже плохо, и я это вижу.

Раньше здесь росли цветы. Теперь здесь чахнут невзрачные остатки травы.

Я просыпаюсь. Дверь исчезла!

Я спешу поскорее выйти из этой ужасной комнаты.

Пока я поднимаюсь, желудок издает звук, который нельзя даже «воем кита» назвать – он ревет о пище, плачет о помощи, со звуком схода лавины со снежной вершины. И хоть я не застал снег, мы смотрели фильмы про него, в том числе про лавины – звучит очень похоже, по крайней мере, так же громко и страшно.

На столе лежит потертая серо-голубя накидка, которую я напяливаю на себя. Когда я поднимаю руки над головой, чтобы продеть через голову этот жалкий кусок материи и наконец-то прикрыть наготу, все ощущения покидают меня – звук, зрение и даже ощущения в теле исчезают и превращаются в странный, серый, черно-белый и одновременно с этим, цветной, шум.

Я осаживаюсь на капсулу и беспомощно жду пока мир вернется в свое привычное состояние.

Сколько времени я здесь уже нахожусь? Я помню всего три дня с момента пробуждения, но неизвестно сколько действительно времени прошло и сколько я спал. Может прошел всего день, а может неделя? Что вообще такое день, когда нет солнца или ночи, когда спишь когда станет скучно и голодно?

Постепенно я начинаю видеть, слышать и ощущать как обычно. Лучше не торопиться так, а то упаду еще, ударюсь головой, а потом в суде доказывай, что это всё не померещилось и не причудилось от сотрясения.

Потихоньку я выхожу из комнаты. Интересно, что дверь открылась и слилась со стеной коридора – я могу заметить лишь тонкий шов, и даже дверных петель нигде не видно. Оказывается, за дверью находится недлинный прямой коридор, который по ширине, очевидно, сделан как раз чтобы можно было протолкнуть капсулу.

Это же совсем не то помещение, где я погружался! То была просторная комната с множеством окон и несколькими десятками капсул... Почему я понял это только сейчас?...

В конце коридора дверной проем, но вместо двери висит легкая штора, из того же материала, что и моя накидка.

Я осторожно заглядываю за штору. За ней большая светлая комната, в центре которой огромный стол, ломящийся от блюд и яств, богато сервированный и пышно украшенный цветами и свечами.

Как же вкусно!

Я уплетаю все подряд за обе щеки, сладкое, соленое, горькое, кислое, жареное, вареное, жидкое, твердое, пюреобразное… Я набиваю свой рот и с трудом глотаю – по моим щекам текут слезы.

— Я рекомендую не налегать так быстро… Хотя, кажется, уже поздно.

Я замираю.

За противоположным концом стола сидит женщина средних лет. У неё бритая голова и очень, очень печальные глаза.

Она замечает, что я её наконец-то заметил, и с неестественно широкой улыбкой говорит:

— Здравствуйте, Марк.

Я, грязный как уличный дог, полуголый, с руками и лицом измазанными в еде, дикими глазами пялюсь на явление духа, единственного человека за последние три дня, словно избегал цивилизации как минимум лет десять.

Мне становится невероятно стыдно, и я не могу выдавить из себя никакой речи – рот набит подзавязку.

Я стараюсь поскорее проглотить полужованное нечто, но оно отказывается, бунтует, и поднимает волнения в моем желудке.

Прошел миг, и всё что я с таким удовольствием съел за прошедшие пять минут, оказывается на полу, а я, кроме всей той грязи что на мне уже была, еще и покрываюсь разнообразными рвотными массами.

Ох, Милостивый, когда же это закончится!

— Под столом, рядом с вами, именно для таких случаев стоит ведро, — она произносит это спокойно, словно осведомляет меня о планируемом дожде в три часа дня в среду.

— Меня зовут Елена. Вам не обязательно ничего отвечать, вы можете продолжать ужин, просто выслушайте меня. Хотя пока что я лично рекомендую немного подождать, попить водички и кушать медленнее.

— Кто вы? — впервые за три дня я выдавливаю из себя правдоподобное нечто, схожее с человеческой речью.

— Меня зовут Елена, — говорит она с точно такой же интонацией, как и в первый раз. — Я здесь, чтобы объясниться.

Да, объяснения бы не помешали.

— Дело в том, что ситуация совсем нетривиальная. И то, что я вам скажу, будет зависеть от вашего выбора. Единственный вопрос, на который я попрошу вас ответить: хотите ли вы узнать правду?

Что за…

— Да, хочу.

— Пожалуйста, подумайте хорошенько, не торопитесь. Я предлагаю не с целью вас запутать или ввести в заблуждение, — она мягко улыбается, — а с целью обеспечения вашего покоя и психологического комфорта. Пожалуйста, подумайте еще раз.

Как-то интересно она говорит, чуть нараспев гласные, а согласные кротко и четко. Всё в ней какой-то фальшивое, то, как она держится, как улыбается, как говорит. Всё, всё! Значит и слова, тоже?.. Милостивый!

Я оглядываюсь вокруг. Помещение прямоугольное; вдоль стен висят шторки, как та, что ведет из моего коридора, с единственным отличием – за моей нет стены, за другими же есть.

Под столом рядом со мной действительно стоит ведро.

Я нахожу на столе графин с водой и немного отпиваю из него.

Она наблюдает за мной. Я это чувствую. Мы сидим в тишине пару минут.

Что же делать? Что вообще происходит? В голове ни одной связной мысли. Слезы вновь начинают течь по щекам.

— Правду… — произношу я одними губами.

Елена очень широко улыбается.

— Хорошо. Я расскажу правду. Сейчас попрошу вас не перебивать меня. Вы сможете задать любые вопросы после.

Вы уже заметили, что срок погружения в капсуле отличается от той, что была вами запланирована, на несколько нулей. Тогда перейду сразу к делу – это не ошибка. Нули – не ошибка панели, капсулы или техника, погружавшего вас. Нули – не случайность. С момента вашего погружения действительно прошло двадцать тысяч лет. За это время ваше тело побывало в более сотни хранилищ, но за последние десять тысяч, оно было только в одном.

На этом я сдаюсь понимать что-либо. Передо мной вкусный обед, и я всё еще голоден как зверь. Можно и покушать, пока можно.

— Я не имею права сообщать вам причины, по которым вам были прописаны нули, даже не спрашивайте меня об этом.

Но я могу, и я обязана сообщить вам, что вы не один такой. За весь период существования программы погружения, то есть приблизительно за последние двадцать тысяч и двести лет, более половины погруженных получили нули. И они продолжают их получать, но сейчас только в добровольном порядке.

Опять же, не спрашивайте меня какая причина. Я сообщу вам только следствие.

Тут Елена делает паузу, переводит дыхание. На кратчайший миг, впервые за весь наш «разговор», она не держит маску. Потом вновь надевает её, искажает лицо аккуратной улыбкой и продолжает говорить:

— Вы, Марк, легли в гибернацию не от того, что были неизлечимо больны, хоть и написали это как причину. Вы сами-то хоть верите в это? Нет, я вижу по вашим глазам. Вы знали, что лечение есть, и не такое уж оно дорогое, вы могли себе его позволить.

Бред. Я нахожу на столе масленку, хлеб и черную и красную икру. Недалеко от меня нож, я беру его и делаю бутерброды.

— Вы не любите трудности, Марк, вот настоящая причина. Вы сбежали из прошлого в надежде, что вам будет проще, вы не только сможете выпить одну крохотную таблетку и снова быть молодым и здоровым, но и с желанием быть исключительным, знаменитым как настоящий Человек прошлого. Программа обещала вам полную интеграцию в обществе, поддержку. Вы увидели в этом слишком много плюсов, чтобы оставаться в своем несчастливом настоящем.

Догова чушь. Я завариваю себе кофе со сливками.

— Вы не первый, Марк, не вините себя. Много людей сбежало до и после вас. И я тоже, — маска вновь слезает, и в этот раз я вижу столько боли в её глазах, что у меня самого спирает дыхание.

— Миллионы людей. Что бы вы сделали, встреть вы неандертальца?

Она не дает мне времени на подумать, да и я не в силах и не в желании думать, эти бутерброды просто бесподобны:

— За прошедшее время современные люди отошли от нас, как мы с вами от неандертальцев. Даже не только в культурном, технологическом и психологическом плане, но даже биологически, из-за космической радиации. Видите, к чему я клоню? Нам нет места в их мире. Мы не равны им.

Марк, вы никогда не покинете комнату, в которой очнулись. Наблюдения за вами показали, что вы не годны ни для чего, для чего могли бы быть. Теперь вы можете задавать вопросы, но, пожалуйста, не обижайтесь, если я откажусь отвечать на какие-то из них.

— Вы ведь сказали, что ответите на любые вопросы?!

— Я сказала, что вы можете задать любые.

Я допиваю последний глоток кофе. Очень вкусно и так успокаивает.

— Это мой последний ужин?

— Я не скажу вам точно, последний ли для вас конкретно этот ужин, возможно, вы проживете еще какое-то время, может, даже несколько лет, если они вдруг изменят решения. Но с такой же вероятностью он может быть последним.

— Угумс, хм, — я отыскиваю на столе пирожное и вновь наливаю себе кофе, — а кто вы Елена? Почему вы на той стороне стола, а я на этой?

— Они решили, что вы ни к чему не годны, а я годна к… этому. Я занимаюсь этим уже давно.

— Сколько в день?

— Трое, в среднем.

Я не такой уж и бесполезный. Я много работаю. Работал. Я старательный. Требовательный. У меня есть чувство долга. Знакомые часто говорят мне, что похож на сторожевого дога. Неужели им не нужны «доги»?

— На что же я не годен? В плане, что…

— Здесь не всё могу рассказать, но… Даже для пищевых экспериментов вы не годны. Не я принимаю решения, донт шут зе мессенджер, — она смеется, кажется, даже с долей искренности.

— Могу предположить, вы ответите? Вас погрузили после меня. Нигде на планете в мое время не было такой речи, только предпосылки к… монокультуризации.

Она лишь улыбается и как-то странно раскачает головой. Наверное, это ответ «да», но его сказать вслух она не может. Кажется, она расположена ко мне куда лучше, чем я предполагал изначально. Она не может рассказать всё, что я спрошу. Мне нужно спрашивать аккуратно…

— Подождите, что за пищевые эксперименты…

Я закрываю рот сразу же, как только понимаю значение этих слов. Милостивый! Почему же я простой сторожевой дог, всё лаю без разбора!

Она вновь раскачивает головой. Ничего не понимаю.

— А какие они, эти будущие люди?

— Ох, Марк, я никогда не видела их лично. Всё общение происходит через посредников, каждый чуть более будущий, чем следующий. Таким образом закрываются культурные и языковые пробелы. Сложная структура, много бранчей. Кстати, будущих людей называют просто будущее, а прошлых – прошлое. Конкретика идет из спецификации бранча, но вам её знать ни к чему.

Как же это всё странно. Кажется, что-то не сходится. Пирожное буквально тает во рту.

— Как вообще эта структура просуществовала так долго? Ведь кто-то должен был следить за проектом с самого начала… Кто-то должен был… Нарисовать мне нули. Кто?

— Не могу дать ответ.

Она очевидно расслабилась, откинулась на спинку стула, но глаза её всё ещё показывали сосредоточенность и контроль, и контроль тончайший, словно балансирует на лезвии ножа – по её интонации я догадываюсь, что она не знает и ей самой хотелось бы знать правду. Очевидно, что открыто она не может это сказать. Что происходит?

Но кто-то же знал двадцать тысяч лет назад. Не ошибка, не случайность. Двадцать тысяч… Миллионы людей… Это же огромные ресурсы. Кто на такое пойдет? Зачем?

— Что еще делают с прошлым? Хотя бы один пример…

— Некоторое прошлое, — она учтиво кивает головой, — работает на структуру. Прошлое занимается исследованиями в своих бранчах. Прошлое являются частью этих экспериментов. Людей много, много разного прошлого.

Выбора не дано. Можно лишь согласиться с тем, что будущее диктует, или умереть. А что ты такое, будущее, чтобы говорить мне, что не выбирать? Донт шут зе мессенджер, говорите?

Где там был нож? Конечно, он всего-навсего масляный, но… Я откладываю пирожное и начинаю делать еще один бутерброд.

— Елена, вы сказали космос… Насколько далекий космос?

— Достаточно далекий. Правда сейчас мы с вами на Земле. Это одно из немногих мест, где прошлое может жить.

Что бы еще такое спросить? Ах, да…

— Я согласился узнать правду. Какая была бы ложь?

Такой детский, наивный, глупый вопрос почему-то вызывает у нее странную реакцию. Елена вновь становится холодна и бесконечно учтива, как в начале разговора. Мои вопросы зашли слишком далеко.

— Марк, вам пора возвращаться. Вы съели достаточно.

Пока она обходит стол, как могу я незаметно прячу нож для масла вдоль руки.

— А кто заменит вас, Елена?

Елена впервые за наш разговор подошла ко мне достаточно близко, чтобы я смог четко разглядеть ее. Глаза блестящие, абсолютно черные, пугающие, как темной ночью вода, и много, много морщин, по всем улицу, но особенно вокруг рта – так много она улыбалась. Кожа головы неприятно краснеет от постоянного бритья. Одежда той же формы, что и моя накидка, правда из другой ткани, но всё такая же потертая. На ногах что-то похожее на носки.

Она берет меня двумя руками за плечи. Ой-ой! Кажется, у меня останутся синяки, хотя теперь это не важно… Ослабленный двадцатью тысячами лет сна я, против, очевидно, тренированного жестокостью для жестокости человека. У меня нет шансов.

— Ох, Марк, — произносит она очень нежно и ослабевает хватку. — Кто-то другой. Кто-то другой.

Она перехватывает мои руки за кисти, и определенно задевает нож. Елена смотрит мне прямо в глаза. Я отворачиваюсь.

— Вы не спросили меня, как вам суждено умереть, но я отвечу. Если будущее не изменится, то вы уйдете во сне, ничего не заметите. Теперь пойдемте.

Она отпускает мои руки и легко подталкивает за плечо в сторону коридора.

Я не успеваю обернуться, как дверь вновь оказывается закрыта за мной.